По мнению руководящих республикой башкирских националистов сегодняшняя Уфа стоит на месте города Башкорт. Им так хочется. Отсюда явное пренебрежение к русским основателям столицы и к очевидным фактам истории. Не имея возможности переубедить рахимовских профессоров, нам остается только знакомить своих читателей с недавним прошлым «градостроителей». Мы представляем подборку из очерков и рассказов уральского писателя Мамина-Сибиряка, созданных им на основе личных впечатлений в 1891-1900 гг.(публикация
из вышеназванной серии: Уфа, 1991 г. с.213-235)
...Всего больше приводил в восторг Михея Зотыча аршинный зауральский чернозем.
— Вот так земля! — восхищался старик.— Овчина овчиной!
— Уж я тебе говорил, што удобрять здесь землю и не слыхивали,— объяснил Вахрушка.— Сама земля родит.
А какие попадались деревни и села — одно загляденье. Хоть картину пиши. Справно жил народ, с тугим крестьянским достатком. Всего было вволю — и земли, и хлеба, и скотины. Правда, мужик-пшеничник сильно поленивался, но от достатка и вор не ворует. У большинства крестьян были запасы на год, на два вперед. Сбывали только столько, сколько было нужно на подати, а остальное все шло впрок. Так хозяйство ставилось еще отцами и дедами, отнимавшими благодатный край у орды. Башкирские волости раздвинулись как-то по краям и не имели никакого экономического значения в общем хозяйстве богатейшего края...
Чудное летнее утро. Башкирская степь еще дымилась радужным туманом, уходя из глаз широкими волнами. Мы остановились на одном из предгорий и невольно залюбовались развернувшейся под нашими ногами широкой картиной. Однообразный общий тон нарушался только светлыми окнами степных озер,— они еще были покрыты белой пеленой утреннего тумана. Глаз невольно искал на этом благодатном просторе человеческого жилья — богатых сел, деревень, улусов, стойбищ — и ничего не находил. В трех-четырех местах по течению какой-то степной речонки роковыми заплатами выделялись приисковые площади, и только.
— Где же тут живут? — спросил я своего спутника, Павла Степаныча, с которым мы ехали на охоту.
— Да как вам сказать,— немного смутился он.— Одним словом, благословенная Башкирия,— значит пустыня.
Скоро собственно степь была заслонена отдельным горным кряжем Ирындык. Что неприятно поражало глаз, это — полное отсуствие леса. Особенно тяжелое впечатление производили совсем голые горы,— голые в полном смысле, как колено.
— А ведь какие боры тут стояли,— с сожалением говорил Павел Степаныч, указывая на торчавшие отдельные пни.— Все башкиришки вырубили... И горы-то теперь точно бритые башкирские башки. Весь лес стащили в степь, главным образом — на промыслы...
— Но ведь рубить лес и вывозить его из гор — работа нелегкая,— значит, башкиры могут работать?
Мой вопрос заставил Павла Степаныча только развести руками. Какая же это работа? Просто растащили лес самым хищническим образом.
— Этак и конокрадство тоже работа будет,— объяснил он свою мысль.— А уж лучше башкир на это дело нет мастеров... У одного священника через крышу вытащили лошадь. Все было на замке — и ворота, и конюшни, так они разобра¬ли крышу, связали лошадь, да связанную-то и вытащили через крышу. Одним словом, народец...
Скоро мы увидели небольшую башкирскую деревушку, раскидавшую свои бревенчатые избенки у подножья безыменной горки. Чем ближе мы подвигались, тем унылее был вид на эту башкирскую селитьбу. Всех избушек было не больше двадцати, и половина их стояла пустая. Все эти постройки ужасно напоминали гнилые зубы, и это сходство увеличивалось еще благодаря пустырям, отделявшим большинство изб, точно часть гнилых зубов вывалилась.
Ничего унылее такой башкирской деревни нельзя себе представить... Отдельные избы выглядели какими-то уродцами: бревна сложены кое-как, окно одно, крыши были только на двух избушках, да и какие крыши,— из каких-то гнилых драниц. Всего эффективнее были трубы, слепленные из глины. Две трубы были устроены из досок, связанных между собой, т.е. веревкой из лыка. В самой хорошей избе, впрочем, труба была выведена из настоящих кирпичей, но только без цемента.
— Вероятно, откочевали в горы? — спрашивал я, оглядывая пустовавшие избы.
— Какие там горы: откочевали на тот свет...— иронически объяснил Павел Степаныч.— Вот остается еще десяток жилых избенок, да и те вымрут. Посмотрите на них, вон какими боярами лежат...
Слово «лежат» было как нельзя более уместно, потому что в двух окнах выставлялись башкирские головы,— растянулся на нарах, положил голову на подоконник и лежит целый день.
Мертвые дома, мертвые улицы, мертвая лень... Около изб буквально ни кола, ни двора, точно после какого-нибудь неприятельского нашествия. Не видно ни кур, ни какой другой домаш¬ней живности, и только бродят одни башкирские собаки, ко¬торые вымирали от голода вместе с хозяевами.
— Кумысу можно будет достать? — спросил я.
— Едва ли... У них и лошади есть только в двух домах. Вон у Асана есть... Спросим...
Мы подъехали к самой богатой избе, где в окне мелькнуло испуганное лицо молоденькой башкирки. Павел Степаныч подошел к окну и заговорил по-башкирски. Ответ был не в нашу пользу. Богач Асан откочевал в горы и там пил свой кумыс...
— Ну и богачи...— протянул укоризненно Павел Степаныч, отгоняя лаявших собак.
Казавшаяся пустой, деревня была совсем не пуста, и мы нашли целый «круг» башкир, сидевших на корточках. Они устроились в тени пустой избы и громко о чем-то спорили. Наше появление только на время прервало это заседание. Круг состоял исключительно из одних мужчин.
— Эх, господа! Шли бы вы лучше работать, чем зря время терять,— посоветовал Павел Степаныч.— Ведь страда стоит... Вот так целые дни и сидят, талалакают и никак не могут переговорить своих дел.
Меня поразило в этой башкирской деревушке полное отсутствие женщин и детей. Кроме башкирки в доме Асана, мы никого не видали. Это обстоятельство скоро разъяснилось; именно, отъехав от деревни с полверсты, мы встретили целую гурьбу совершенно голых детей,— этот маленький башкирский народ, по-видимому, возвращался с купанья в ближайшей речонке. Единственный костюм «малаек» (малый-малаек) состоял из засаленной тюбетейки, а девочки и этого не имели. Будущие жены и матери несли на руках своих маленьких «баранчуков» (грудных детей), и это придавало очень трогательный характер живой картины.
— Вы думаете, что это они с купанья идут? — спросил меня Павел Степаныч, улыбаясь.— Ничуть не бывало... Дети до четырнадцати лет ходят голыми. Летом-то еще ничего, а вот зимой вы посмотрели бы на них... Мужчины и женщины еще кое-как прикрыты лохмотьями, а ребятишки так и мерзнут всю зиму. Смотреть-то на них тошнехонько...
Одна из причин необычайно быстрого вымирания башкирского племени была налицо. После систематической голодовки отсутствие платья играет немаловажную роль. Большей бедности трудно себе представить, и русская нищета и голь никогда не доходят до этих пределов. Наконец, у русской бедности все-таки есть хоть какая-нибудь надежда понравиться, а тут и этого нет,— впереди одна голодная и холодная смерть. Мне было жутко, когда мы опять выехали на широкий простор башкирского поля. Какая здесь трава: человек идет по ней, так виднеется одна голова! Полное горное приволье на каждом шагу, только нужны рабочие руки, чтобы оно реализировалось в осязательной форме хлебных полей, покосов и тучных пастбищ. Стояла самая горячая страдная пора, и глаз невольно искал эту живучую рабочую силу,— искал и не находил. Кругом развертывалась зеленая нетронутая пустыня, а здоровенные башкирищи сидели в тени проваленной избенки и талалакали.' Русского человека не может не возмущать эта степная мертвая лень, и у меня в душе шевельнулось нехорошее чувство по отношению к оставшемуся назади башкирскому кругу.
— А вот посмотрите, какая работа идет... — проговорил Павел Степаныч, указывая в сторону, где в высокой траве что-то двигалось.— Ах, мошенники!..
Мы свернули в сторону и остановились перед целой живой картиной. На скошенной траве ничком спал башкир, поджав руки, точно его только сейчас раздавили. Кругом него был выкошен небольшой круг. Работала низкорослая худая башкирка. Она из вежливости, когда мы подошли, отвернулась. Так делают все башкирки до самой старости, и только старухи имеют право не отворачиваться при встрече с мужчиной. Забитость башкирок баснословна. Красивых лиц совсем нет, да и как может сохраняться здесь женская красота, когда выдают замуж двенадцати летних девочек, и в тринадцать они уже делаются матерями. Затем, вся работа лежит на женщине; она одна ведет весь дом и она же — единственная работница в поле: она и дрова рубит, и траву косит, и пашет. Правда, что такая работа дает немного, но и она истощает в конец без того истощенный голодовками организм.
— Ну-ка, покажи нам свою косу,— сказал Павел Степаныч по-башкирски.— В музей нужно отправить такое орудие... Курам насмех...
Когда башкирка подавала косу, закрывая широким рукавом ситцевого платья нижнюю часть лица, я мог рассмотреть только его верхнюю половину: совсем еще молодое лицо, но глаза были уже обложены старческой синевой и глубокими морщинами. Здесь среднего возраста не может быть, а из детства прямой переход к дряхлой старости.
Башкирская коса оказалась жалкой пародией настоящей косы, начиная с того, что была насажена на короткое ратовищe, да и насажена как-то не по-людски,— в пятке она хлебала, как живая. «Жало» было отпущено тоже по-башкирски — волнистой линией, с зазубринами.
- Лучину щепать этакой косой, а не траву косить,— заметил Павел Степаныч, возвращая удивительный инструмент.— Эй, ты, идол, будет тебе отдыхать!..
Идол поднял заплывшее и лоснившееся лицо, посмотрел на нас узкими опухшими глазами и сейчас же опять заснул. Мы поехали дальше.
— Вот таким манером и скотину всю выморили,— объяснил Павел Степаныч.— Вон, видите, в траве сухие дудки,— это все некошенные места. Так из году в год остаются.
— Чем же они лошадей кормят?
— А ничем... Что сама добудет из-под снегу, тем и сыта. Вы обратили внимание, что ни у одной избы нет огорода: башкиры совсем не знают овощей. Какое уж тут сено!.. Много ли вон она наскребет своим косарем? Так, одно название, что работа.
Помолчав немного, Павел Степаныч прибавил:
— А знаете, что у нас называется башкирским сеном?
— Нет...
— Это, видите ли, когда выпадают очень уж глубокие снега или ударит гололедица, ну, лошади уж совсем ничего не могут себе добыть, и башкиры рубят хворост и этим хворостом кормят скотину. Молодые березки, верба, ольшанник, все идет... Одним словом, публика!..
Наша охота была средней удачи: несколько уток, несколько молодых тетеревов, две куропатки. Как-то не вышло настоящего охотничьего азарта, хотя все время над головой с жалобным писком носились опорные степные кроншнепы. Для настоящего охотника здесь было настоящее раздолье, но мы ока¬зались не на высоте призвания. Все-таки день прошел незаметно, и к вечеру мы порядочно устали, так что даже ехать домой не хотелось.
— Переночуем в башкирской деревушке? — предложил я.
— Ну, уж нет... У них в избах такая грязь и вонь, что не передохнешь. Лучше уж мы здесь, в поле, устроимся, благо, ночь будет отличная, теплая... Вот увидите...
Мы выбрали место на берегу безыменной горной речонки и раскинули стан, что не доставило особенных хлопот. Лошадь была отпряжена, стреножена и пущена на траву. Скоро весело закурился «огонечек малешенек», как это бывает только в степи, где не найдешь подходящего материала для настоящего костра. Да и в большом огне не было особенной надобности, только бы дымом отгонялся овод,— и достаточно. Бывший с нами сеттер-гордон, готовившийся к пробной третьей осени, являлся главным сторожем, потому что лошадь могли украсть в лучшем виде.
— Придется спать на чумбуре,— говорил Павел Степаныч.— Привяжу чумбур себе за ногу и буду там спать, а то грешным делом, живо слимонят лошадь... На это они мастера.
Чумбуром называется волосяной аркан, который по степному делу всегда имеется с собой. Им и лошадь треножат, и к коновязи привязывают, и торока торочат.
…Нет, положительно хорошо! — Такие ночи не забываются! В душе встают какие-то смутные образы, проносятся знакомые лица, сцены. Хорошо думается около такого огонька, а глав¬ное,— хорошо то, что чувствуешь себя вольной птицей, до которой никому нет дела. Те тысячи нитей, которыми каждый из нас привязан к известному городу, к своей улице, к своей квартире, к своему кружку близких людей и просто знакомых,— все эти нити, опутывающие нас с ног до головы настоящей паутиной, сейчас не существуют.
Мне кажется каждый раз в минуты такого хорошего степного раздумья, что я и сам номад и что точно никогда не живал в городе, и что лучше этого номадного существования ничего нет на свете... Да и что нужно, когда кругом шелковым ковром стелется степь, над головой синий купол неба, воздух напоен чудным ароматом степных трав и цветов...
Может быть, сказывалась далекая степная кровь, которую "з роду-племени" не выкинешь...
И так легко на душе и, главное, спокойно, потому что нет цемящего ощущения городской жизни. Лежал бы так на травe без конца, смотрел на голубое небо и чувствовал себя превольным человекм. Нет, положитеьно можно дойти до заматерелой башкирской лени... Слишком уж хорошо кругом!
Да, совсем хорошо, если бы не призрак вымирающей башкирской деревни, которая являлась таким ужасным диссонансом в окружавшей гармонии.
Д.Н. Мамин-Сибиряк 1891 -1900 гг.
