После присоединения земель Южного Урала к Русскому государству его население попало под жесткий государственный контроль, позволивший новым властям произвести административно-политическое обособление отдельных местных групп, в первую очередь башкир, мишарей, тептярей и бобылей. Правительство расписало местных жителей (как коренных, так и переселенцев) на сословия по российскому образцу с учетом их социального статуса и лояльности.
За частью населения были закреплены широкие земельные (вотчиные) права, что привело к сложению нового сословия, которое стало называться башкирами и просуществовало с XVII до первой половины XIX в. «С точки зрения имперской администрации, – отмечает современный американский историк Ч. Стейнведел, – сословная категория «башкиры» подразумевала группу населения, состоявшую в особых исторических отношениях с государством и освобожденную от несения общегосударственных повинностей. В соответствии с этим представлением этническое определение данной группы населения и конституирование социальной общности в соответствии с этническим принципом не являлось приоритетным. С другой стороны, юридический статус оказывал влияние на систему этнических, религиозных и культурных связей внутри группы и способствовал формированию башкирской национальной общности».
Французский исследователь К. Ле Торривеллек считает, что после присоединения Башкирии к России русские власти поделили мусульманское население на тех, кто поселился на территории Уфимской провинции сразу после взятия Казани, и на позднейших переселенцев. Первые – вотчинники – являлись собственниками здешних земель и платили ясак; их стали учитывать как «башкир». Вторые (за исключением «служилых татар», поселившихся вокруг русских крепостей) стали именоваться «припущенниками» и должны были платить вотчинникам натуральный или денежный оброк за аренду земли». По мнению К. Ле Торривеллека термин «башкиры» «в то время означал не столько принадлежность к этносу, сколько к сословию. В конце XVIII в. царизм начал реформирование системы территориальной администрации, чтобы сбалансировать власть традиционных элит над волостями и землей. Одним из результатов этого стало расширение семантики понятия «башкиры», ставшего теперь обозначением вотчинников и припущенников».
Таким образом, в течение XVI–XIX вв. русским правительством перманентно проводилась политика по упорядочиванию идентичностей южноуральского населения и стабилизации данного географического пространства, которая охватывала широкий комплекс мер социального (выделение среди местных аборигенов привилегированного сословия – «башкир»), экономического (перевод их на оседлость), военного (борьба с восстаниями), административного (обособление и определенную изоляцию «башкир» от остального населения) характера, способствовавших превращению сословия в этнос. Определенная «открытость» башкирского сословия (переход в него мишарей, татар, чувашей, марийцев и др. групп населения) превращали «башкир» в некую «суперэтническую» («надэтическую») общность, олицетворявшую эту территорию, что создавало предпосылки для восприятия данного воображаемого пространства как целостного конструкта, неразрывно слитого с этой общностью, как этникона.
Подводя итог, можно сказать, что сложение в XX в. башкирского этноса в его современном виде стало результатом длительного и сложного процесса, составными элементами которого были этнополитические и миграционные явления в регионе, активные имперские действия (административные, законодательные, экономические, социальные) и деятельность нескольких поколений русских интеллектуалов. Именно имперская политика сделала реальным появление башкирской национальности.
Итак, «Башкирия» как культурное и географическое пространство, до 1917 г. не обладая реальным территориальным и легитимным воплощением (за исключением периода 1798–1865 гг.), долгое время являлась воображаемой категорией, существовавшей лишь в умах людей.
Даже тогда, когда в ходе реализации кантонной системы управления была предпринята попытка превратить «Башкирию» из воображаемой в реальную, инерция социальной памяти населения региона продолжала воспринимать ее гораздо шире очерченных указом 1798 г. границ.
Следует признать определяющую роль Русского государства в лице его центрального правительства и бюрократического аппарата на местах, а также нескольких поколений деятелей русской культуры в формировании и последующих изменениях социальной структуры, идентичности местного нерусского населения, а вследствие этого его демографии, конфессиональной принадлежности, возможно и менталитета.
Исследованный материал показал несостоятельность вульгарной псевдонаучной схемы этнической истории, господствующей сегодня в исторической науке Республики Башкортостан и исходящей из неверных положений об исконности этнических идентичностей, извечной стабильности регионального пространства и чрезмерном преувеличении роли объективных процессов в ходе формирования этнических и иных социальных общностей.
Воображаемое пространство «Башкирии» никогда не было стабильным и привязанным к одному месту, оно неоднократно менялось не только в рамках реальных географических или административных границ, но и в умах населения, причем скорее всего населения русского или даже его образованной части. На территории Южного Урала никогда не существовало какой-то одной и всегда неизменной «Башкирии» (той самой «Метабашкирии», которая составляет стержень, «Мировое древо», всех мифологизированных «научных историй» региона, возникших в новое время и господствующих в историографии до сих пор), а на протяжении нескольких веков в регионе друг друга постоянно сменяли все новые и новые «Башкирии» – от полумифических ментальных образов арабо-персидской географии и картографии до многочисленных конструкций территориального пространства, осуществлявшихся начиная с XVI в.
Причем это воображаемое «метабашкирское» социально-культурно-географическое пространство никогда не было линейно непрерывным как во времени (например, в эпоху казанско-ногайско-сибирского господства, когда в регионе, как отмечалось выше, начали формироваться соответствующие локальные идентичности), так и территориально (ср. раннюю «Бугульминско-Белебеевскую Башкирию», которой, возможно, предшествовала некая «среднеазиатская» «Башкирия», затем ее «миграцию» чуть восточнее, неоднократные попытки империи в XVIII–XX вв. «десакрализировать» эту территорию, придав ей четкие реальные очертания, наконец, сложившуюся в умах местной политической и интеллектуальной элиты где-то во второй половине XX в. «истинную» Башкирию на юго-востоке советской и постсоветской республики) .
Кроме того большая часть жителей данного региона ни о какой «Башкирии» длительное время вообще не подозревала и даже сами башкиры предпочитали называть свою родину «Уралом» или землей «отцов и дедов».
Огромную роль в формировании стереотипов восприятия данной территории сыграла русская творческая интеллигенция в лице писателей, поэтов, публицистов, ученых, художников, скульпторов, драматургов и т. д. Целостный образ воображаемой «Башкирии» и башкир был создан в XVIII–XX вв. русскими мастерами художественного слова и учеными-историками, причем первые во многом повлияли на вторых, и получил широкое распространение в форме рассмотренных выше идеальных описаний и конструкций, мало соответствующих реальности.
Конструируя из местных жителей башкирское сословие, царизм объединил в его составе группы населения, различные по своему происхождению и историческому прошлому, создав тем самым некую «наднациональную» (или, пользуясь выражением Л. Н. Гумилева, «суперэтническую») общность, которая обладала не столько этнокультурными, сколько социальными характеристиками и одновременно олицетворяла определенную территорию, к которой власти длительное время стремились ее привязать. Сословные «башкиры» стали (но не сами по себе, а путем искусной политики) тем консолидирующим эту территорию актором, тем «стержнем», который придал «Башкирии» ее ставшее ныне привычным для всех символическое выражение.
Массовое сознание русского (и остального небашкирского) населения под воздействием социальной памяти, помноженной на «национализацию» данной территории при советской власти в форме обладавшей внешними признаками самостоятельного государства «автономной» республики, для презентации которой активно использовалась и используется псевдобашкирская символика, все еще продолжает воспринимать Башкортостан как «страну башкир». Наследие, порожденное в результате брачного союза царской политики и русского романтизма, пока еще остается востребованным всеми идентичностями региона.
Итак, первые представители тюркоязычных племен Южного Урала попросились в русское подданство не в 1557 г., а в 1553/1554 г.г. Этот процесс растянулся на несколько лет, и как считают современные башкирские историки, последние «башкирские» племена, жившие в Западной Сибири, присоединились к Русскому государству уже в 20-е гг. XVII в. Следовательно, никакого вхождения так называемых «башкирских племен» в состав Российского государства 450 лет назад не было и дата «450 лет присоединения Башкирии к России» документально не подтверждается и по существу высосана из пальца.
Во-вторых, подданства попросили не «башкиры» (таковых на тот момент вообще не было!), а племена мин, юрматы, усерган, бурджан (бурзян), кыпчак и тамьян, которым еще только предстояло лет через 200-250 стать башкирами и которые в те годы даже не подозревали, кем их станут считать потомки в XX в. Не может народ входить куда-то постепенно, частями – значит, степень его консолидации была крайне низкой, а точнее вообще отсутствовала.
В-третьих, в середине XVI в. на Южном Урале не было такой территории – «Башкирия». Она появилась гораздо позже в процессе освоения земель региона Русским государством и обозначала географическую область с особыми условиями проживания кочевавших там племен. Причем формирование «башкирской» идентичности этих земель – это исключительная заслуга чиновников Российского государства, ответственных за освоение данной территории и сбор налогов (ясака). Из этого следует вывод, что вся шумиха, поднятая в Москве и в Уфе с подачи башкирских властей по поводу так называемого «юбилея» является абсолютной фикцией и политическим спектаклем, организованным башкирской националистической элитой.
Ближайшей целью этого «театра абсурда» является стремление властей республики привлечь для своих нужд дополнительные финансы из Москвы, а в долгосрочном плане – попытаться продлить свое пребывание у власти в «суверенном Башкортостане». По всей видимости, этот башкирский «спектакль» поддерживают и определенные круги в Москве, которые под видом сохранения стабильности в регионе планируют получить дивиденды в виде гарантированных процентов голосов при голосовании в Госдуму и выборах Президента России.
Николай Швецов. Уфа, 2006 г.
книга в формате .pdf
